Гений и святость в сокрытии
Рав из Петеркова посещает Иерусалим
«Все дни бедняка несчастны» (Мишлей 15:15) — таково в точности было положение рабби Файтеля, сына рабби Мотла Тропа, который обитал в закоулках улицы Хабад в тесном жилище, которое лишь отдалённо напоминало квартиру. Жил он там вместе со своей супругой и шестью детьми.
Покуда солнце властвовало над землёй во всей своей мощи и на дворе царило лето, в доме стояла нестерпимая жара. Кухня, расположенная вне дома и сооружённая из жестяных листов, пылала, словно огонь. В самой квартире был такой зной, что ни один человек, не привычный к подобному обиталищу, не мог бы вынести его. Когда же наступала зима, и обильные дожди изливались на Иерусалим, жилище рабби Файтеля со всех сторон обливали потоки воды, которая неизменно собиралась именно у порога его дома и пропитывала влагой стены. Его праведная супруга, Брейндл, была вынуждена десятки раз в день вычерпывать полные вёдра воды, выносить их и выливать в соседний колодец.
Для иерусалимских евреев, а особенно для его товарищей по ешиве, не было ничего удивительного в том, что рабби Файтель никогда не роптал на своё положение, упаси Г-сподь. Ибо тот, у кого на устах весь раздел «Врата упования» из книги «Обязанности сердец» слово в слово, разве станет печалиться о большом и удобном жилище? Ведь, по сути дела, наша квартира в этом мире — это лишь временное пристанище. И какова же цена ему в сравнении с обителью вечной в мире, который весь — благо?!
Но что особенно примечательно — это то, что и его супруга Брейндл никогда не ропщет на свою судьбу и не требует от мужа улучшения условий жизни. Всякий раз, когда соседки заводят с нею разговор об этом и советуют потребовать от супруга иного жилища, она отвечает им с тихим спокойствием: «Моя квартира в сравнении с жилищем отца моего, мир праху его, — воистину царские палаты…» При этом она рассказывает им, что отец её, рав Шефтиль, мир праху его (внук святого автора книги «Шней лухот а-брит»), никогда не жил в хорошей квартире. Он довольствовался маленькой каморкой, и никогда не было в доме его четырёх одинаковых стульев. «И кто я такая пред моим отцом, мир праху его, чтобы желать большего удобства?!»
«Главное для меня — чтобы мой супруг мог изучать Тору без помех, только к этому я стремлюсь!» — так завершала Брейндл свою речь и удалялась.
Порой, когда соседки донимали её, она умела поведать им историю, которая произошла в городе Соболеке — её родном городе. Был один учёный муж и праведник, чью супругу непрестанно терзало желание оставить квартиру, в которой они обитали, и снять что-то более просторное. И поскольку её муж не мог выдержать постоянное давление, он занял денег и снял просторный дом. Но из-за долгов он не смог продолжать изучение Торы как раньше. Он забыл большую часть своих познаний Торы и весь остаток дней своих пребывал в скорби.
Никто не знал, каким образом рабби Файтель Троп и его домочадцы находили пропитание. Стипендию за учебу в ешиве он никогда не брал, хоть Тора и была его единственным ремеслом. Весь день он был занят учением с разными учёными мужами: до полудня видели, что он сидит и изучает «Шулхан арух», раздел «Орах Хаим» с праведником рабби Гиршем Михаэлем. После полудня он учился вместе с членом раввинского суда рабби Зевулуном Харлапом. Вечером он сидел и повторял со своими детьми их недельные уроки. А на рассвете у него был урок в синагоге «Ор а-Хаим а-Кадош» вместе с иерусалимским мудрецом рабби Яаковом Оренштейном по законам, связанным с Землёй Израиля. Откуда же рабби Файтель черпал средства к существованию?
Супруга рабби Файтеля, Бейндл Троп, приходилась родственницей мудрецу рабби Хаиму Элазару Ваксу, раввину городов Петерков и Калиш в Польше. Рав из Петеркова знал, что его родственник, рабби Файтель, проживающий в Иерусалиме, всецело погружен в изучение Торы и что он скромный и смиренный человек. Посланцы учебных учреждений из Иерусалима, прибывавшие в его город, рассказали ему истинное положение рабби Файтеля и его образ жизни. И тогда рав решил оказывать ему поддержку, чтобы тот мог всецело предаваться изучению Торы в душевном покое.
Рав из Петеркова рассудил: ешива «Эц хаим» без сомнения даёт рабби Файтелю лишь самый минимум, необходимый для пропитания. Я же буду посылать ему каждый месяц денежную поддержку, дабы он мог изучать Тору с ясностью духа.
И воистину, из месяца в месяц раввин из Петеркова посылал рабби Файтелю установленную сумму, составляюшую примерно половину той стипендии, которую получали тогда ученики ешивы «Эц-Хаим». Рабби Файтель ежемесячно посылал подтверждение о получении помощи вместе с посланием, содержащим многочисленные толкования Торы. Рав Петеркова с радостью сознавал, что поддерживает выдающегося знатока Торы.
Эта помощь длилась семь лет подряд, до тех пор, пока раввин Петеркова не посетил Иерусалим. После этого он прекратил свою поддержку.
Возможно ли это? Раввин собственными глазами увидел рабби Файтеля и его бедственное положение — и всё же прекратил помогать ему? Как же так получилось?
Во время одной из бесед мудреца из Петеркова с рабби Шмуэлем Салантом, главным раввином Иерусалима, речь зашла о рабби Файтеле Тропе. Рав Петеркова с восхищением говорил об учёности и остроте ума своего родственника, чьи открытия в Торе, кои тот постоянно присылал ему, неизменно поражали его. Дабы подтвердить свои слова, рав Петеркова извлёк из кармана свёрток писем рабби Файтеля и показал их рабби Шмуэлю. Тот изучал их около четверти часа и воскликнул с восхищением: «Ах! Ах! Чудо из чудес! Доселе я и не ведал, что рабби Файтель — столь выдающийся учёный!» «Воистину, я всегда знал его как возвышенного праведника и смиренного человека, но такие знания?!» — вновь восклицает рабби Шмуэль в изумлении.
«Что, он — великий праведник?!» — спрашает рав Петеркова с восхищением. «Я знал его как великого учёного, а ныне слышу из уст самого раввина Иерусалима, что он ещё и праведник!»
«Ха! Ха!» — дивится теперь рав Петеркова — «Как же вы за все эти годы не распознали, что родственник мой — учёный муж?»
«Всё очень просто», — говорит рабби Шмуэль, — «мне он никогда не присылал свои открытия и никогда не обсуждал со мной тонкости учения Торы. Откуда же мне знать сокровенные глубины его души?! Ведь я сказал Вам, что он праведник, и это само по себе есть истинная праведность — что он умеет столь искусно скрывать даже от меня величие своего постижения Торы».
«Раз дело обстоит так, — произносит рабби Хаим Элазар, — что рабби Файтель достиг высокой ступени в Торе и в б-гобоязненности, я бы предложил воспользоваться этим случаем и обратиться к вам, раввину Иерусалима, и главе ешивы «Эц хаим», чтобы Вы увеличили ему содержание от ешивы. Ведь у него шесть детей, а его квартира…»
«Увеличил?!» — недоумевает рабби Шмуэль — «Увеличил что?»
— «Стипендию за обучение в ешиве!»
— «Какую стипендию за обучение в ешиве?»
— «Которую он получает у Вас «Эц хаим»!»
— «Он никогда ничего не получал…»
«Что?!» — вопрошает рабби Хаим Элазар в потрясении — «Рабби Файтель не получает стипендию за обучение в ешиве?!»
«Нет!» — отвечает рабби Шмуэль — «Никогда не получал. Я сам» — продолжает рабби Шмуэль — «совсем недавно говорил с ним об этом, но он упорно продолжает отказываться».
«Теперь я уже совершенно не понимаю, что с ним творится, с моим рабби Файтелем» — изумленно бормочет рав Петеркова, поднимаясь с кресла и завершая беседу.
На следующий день после этого разговора, когда рабби Файтель прибыл со своей супругой и детьми навестить дядю, рава Петеркова, рабби Хаим Элазар без предисловий обратился к нему с прямым вопросом: «Поведай же мне, рабби Файтель, поведай, откуда ты черпаешь средства к существованию?»
«Хм… Хм…» — неуверенно произносит рабби Файтель, потирая руки, — «Ведь почтенный раввин присылает нам каждый месяц…»
«А кроме этого?» — вновь вопрошает его дядя с нарочитой строгостью и повышая голос.
«Этого достаточно!» — отвечает рабби Файтель в смущении.
«А стипендия от ешивы?» — продолжает вопрошать рав.
Рабби Файтель ёрзает и весь сжимается, словно не находя себе места. Он опускает глаза, как будто его уличили в каком-то прегрешении. И вновь не хватает ему смелости отвечать или спорить с равом.
Праведная его супруга вступается за смущённого мужа, прося у дяди дозволения ответить. Дядя соглашается.
«Супруг мой, — объясняет Брейндл, — отказывается принимать плату за обучение в ешиве ибо опасается, что тем самым уменьшит долю прочих неимущих учеников ешивы, у которых нет дяди заграницей, постоянно поддерживающего их, подобно Вам».
«И благословен Господь, и да приумножит Он милость Свою» — продолжает она, — «нам хватает на еду и питьё, и нет здесь никакого повода для сожаления».
«Да соблаговолит раввин даровать нам благословение,» — просит Брейндл, — «дабы была у нас радость от наших детей». Брейндл указывает на своих детей, стоявших поодаль, — «и да благословит, их рав, дабы шествовали они стопами отца своего».
«Моше Гилель! Хешиль! Давид Нахман! Шмулик! — Подойдите к раввину, чтобы получить благословение!»
Дети приближаются с почтением и трепетом к раву. Рав из Петеркова возлагает руки на головы детей и благословляет их одного за другим. Слёзы умиления блестят у него в глазах.
Теперь рав вновь обращается к рабби Файтелю и говорит: «Я полагал, что творю вам благо посылаемой помощью. Я всегда думал, что эти семь лет, в течение которых я поддерживал вас, были для вас семью годами изобилия. Теперь же я узнал, что были они семью годами голода. Если так, то зачем мне продолжать посылать вам поддержку? Чтобы морить вас голодом? Отныне я буду посылать средства непосредственно в ешиву, и вы станете получать стипендию наравне со всеми учащимися. И будет у вас вдвое больше того, что вы получали до сих пор. Во всяком случае, у вас по меньшей мере будут такие же доходы, как у других учащихся ешивы».
«Б-же упаси, Б-же упаси!» — внезапно встрепенулся рабби Файтель и начал качать головой, словно его оскорбили. «Разве не совершили вы для нас благодеяние все эти годы? И ешиве также оказывал благодеяние… ешиве оказывал благодеяние».
Когда раввин Петеркова возвратился домой, он с глубоким благоговением рассказывал своим землякам: «Знайте же, что вы не имеете ни малейшего представления о том, что таит в себе Иерусалим. Даже я не знал этого, пока не увидел собственными глазами».
Когда рабби Шмуэль Салант услышал об этом, он заметил, как бы невзначай: «Раввин из Петеркова полагает, что он уже видел всё, что есть в Иерусалиме…»
«Излишества» в Иерусалиме той поры
Воистину, не всё довелось увидеть раву из Петеркова в святом городе. В дни пребывания в Иерусалиме он, несомненно, повстречал многих из выдающихся личностей и видел множество благочестивых евреев, идущих по улицам и переулкам. Однако едва ли хватило ему времени заглянуть в сокровенные глубины душ их. Раввин сам признавал, сколь трудно понять внутреннюю сущность этих людей, пылающих трепетом перед Небесами, — и речь здесь не о великих мужах Иерусалима и прославленных его мудрецах, не о духовных исполинах, коих Всевышний поместил в Святую Землю для защиты всего поколения. Нет, речь идёт о простых людях, ремесленниках — о портных и сапожниках, и даже о балагурах.
Один из почтенных мужей Иерусалима праздновал бракосочетание своего сына. Гостя города, рава из Петеркова, удостоили чести совершить обряд бракосочетания. Он также принял участие в праздничной трапезе, которая проходила, как было принято в те времена, в доме отца жениха в квартале «Батей-Махасе».
Четыре часа кряду стояли двое иерусалимских шута, рав Дан Флейцес и рав Копиль Драбкин, на столе посреди свадебного дома, и с бубнами, висевшими на груди, плясали, пели и били в тамбурины. Они добавляли к своим танцам разнообразные причудливые движения, чтобы ещё больше развеселить жениха и невесту. Это продолжалось до глубокой ночи.
Какое же впечатление произведет эта пара на досточтимого гостя? Клоуны? Пустые люди? Легкомысленные балагуры?
Нашёлся ли хоть кто-нибудь среди всего собрания, кто пожелал бы поведать гостю, что эти два шута преисполнены Торы и заповедей, добрых дел и трепета пред Небесами? Склонился ли кто-либо из присутствующих в тот час к уху рава и шепнул ли ему: «Благоволит ли раввин зайти после полуночи в синагогу „Рабби Йоханан бен Закай”! Увидишь ты там, как эти два балагура сидят вместе до самого рассвета, углублённые в изучение Торы, — и это после того, как они четыре часа вкладывали все свои силы в пляски и увеселения»?
Обычно они совместно изучали священные тексты начиная после вечерней молитвы и до полуночи. Но когда в городе случалась свадьба, особенно среди бедняков, они отправлялись веселить жениха и невесту до полуночи, а занятия свои переносили на время после полуночи, и учились до самого рассвета. Когда молящиеся встречали рава Дана и рава Копиля на молитве, которая начиналась до рассвета, они сразу же понимали, что минувшей ночью в городе была свадьба.
А однажды, когда густой снег покрыл Иерусалим, и целую неделю улицы города были совершенно пусты, эти благочестивые люди ходили от дома к дому и с истинной самоотдачей раздавали хлеб и тёплое молоко для маленьких детей. Когда великий мудрец рабби Акива Йосеф Шлезингер увидел их тогда с огромными мешками продовольствия на плечах, он закричал им вслед: «Я уверен, что вам уже уготован удел в Грядущем Мире».
Да и могло ли прийти в голову раввину из Петеркова, что молочник — худощавый человек в шапке, которая сползала ему на самые глаза, а одеяние было залатано заплатой на заплате, тот самый еврей, что приносил ему каждое утро на продажу свежее козье молоко — был человеком высочайшего духовного уровня? Что он знает наизусть весь раздел «Кодашим»? Что сам рабби Авраам Шааг из Кобесдорфа ежедневно изучал вместе с ним трактат «Звахим»? Приходило ли ему в голову, что этот человек в действительности вовсе и не был молочником по ремеслу своему. Он лишь замещал молочника рабби Элияху Меира Мильхигера, который слёг с воспалением лёгких и был не в силах продолжать свой труд, которым зарабатывал на жизнь. А этот учёный муж на всё время болезни молочника возложил на себя обязанность снабжать людей молоком, не ожидая за это никакого вознаграждения.
Раввин из Петеркова не ведал всех этих обстоятельств, ибо не знал он тайны, окружавшей сего молочника.
Этот гость, блуждая между узких переулков Иерусалима, встретил однажды мальчика лет шести, который бежал ему навстречу с трактатом Бава Мециа в правой руке и небольшим мешочком в левой. Раввин, у которого в тот момент было особенно хорошее настроение, остановил мальчика и, с нежностью погладив его по щеке, спросил: «Дитя моё, что ты несёшь в мешочке?» «Еду для хедера!» — ответил мальчик. Раввину было весьма интересно побольше узнать о жизни иерусалимских детей, и он продолжал расспрашивать мальчика, с лёгкой улыбкой на устах: «Не позволишь ли мне взглянуть, что внутри твоего мешочка?» Мальчик, который помнил раввина с того дня, что тот посетил его Талмуд-Тору, согласился. Раввин заглянул в мешочек и увидел там два слипшихся между собой и пропитанных маслом ломтя хлеба из грубой муки, а между ними — кусочек вяленой рыбки. Сердце раввина преисполнилось состраданием при виде такой скудной пищи в мешочке мальчика. Он взял дитя за руку, повёл его в ближайшую лавку, купил там несколько помидоров и опустил их в мешочек. После чего мальчик сразу убежал в хедер.
Но ведал ли раввин, что мальчик даже не попробовал эти помидоры, а отдал их нищему выходцу из Персии, неизменно сидящему у ворот «Талмуд-Торы», ибо отец всегда предостерегал его, что излишества запретны? Мальчик рассудил, что коль скоро он может наесться и без помидоров, стало быть помидоры — это излишество.
Во время пребывания в Иерусалиме рав вёл переговоры с печатником рабби Зимелем касательно издания своей книги «Нефеш хая». Разве ведал раввин, что этот книгопечатник, который и летом, и зимой почему-то носил старую потертую феску, мог бы быть человеком состоятельным и наслаждаться обильными доходами? Всё, что нужно было для этого — это принять предложение Нисима Бехера, директора светского училища «Кол Исраэль Хаверим» (КИХ), который предлагал ему изрядную сумму за печать учебников для школы «Лемель», основанной в ту пору в Иерусалиме? Рабби Зимель обратился с этим вопросом к раввинам Иерусалима. Когда те запретили ему печатать эти вероотступнические книги, он устоял перед испытанием и предпочёл влачить голодное существование, нежели преступить слова мудрецов. Таков был книгопечатник рабби Зимель, простой ремесленник в тогдашнем Иерусалиме.
Поистине, не напрасно написал Нисим Бехер своему начальству заграницей письмо, исполненное отчаяния и горечи, о нраве иерусалимских жителей: «Они сильнее нас, мы не можем с ними совладать».
Одна слеза рабби Йеошуа Лейба
«Помедли же, друг наш, господин Бехер, с евреями Иерусалима, твердо преданными своим традициям и привязанными к своим раввинам. И особенно к раввину Дискину из Бриска, чей авторитет властвует над всей традиционной общиной города. Знай же, что не сможем мы за один день освободить иерусалимского лавочника от оков раввинов. Поэтому надлежит тебе вести дела со спокойствием и сдержанностью. Учеников школы Лемель, вверенных твоему попечению, наставляй в исполнении некоторых практических заповедей, и так, чтобы это было видно всенародно. Вместе с тем обучай их светским наукам: языкам, национальному самосознанию, пионерскому духу и любви к Земле Израиля. Понемногу, помалу привлечёшь ты к себе сначала одного мальчика, а потом другого, сначала одну девочку, а потом другую. Сим размеренным путём мы сможем, наконец, достичь своей цели — взять на себя детское образование в Иерусалиме. И знай же твёрдо, что если мы завоюем образование, то целиком завоюем весь город! Главное — не отчаивайся. Средств у тебя достаточно, а наш ученый и столь щедро одарённый друг, Йехиэль Михель Пинес, будет твоей правой рукой во всех твоих начинаниях. Что же касается отлучений и бойкотов в Иерусалиме, исходящих из дома раввина из Бриска и учеников его, не обращай на них внимания. Молю тебя, не отвечай войной на войну, ибо это лишь предаст им силы».
Таково было содержание послания от руководителей парижского общества «Кол Исраэль Хаверим», ответивших своему посланнику в Земле Израиля Нисиму Бехеру на его исполненное отчаяния письмо, в котором он признавался, что изнемог под бременем возложенной на него миссии по внедрению светского образования в Святом Городе.
Бехер принял предложение и воспрял духом. С тех пор он исполнял то, что повелело ему начальство. Немногих детей, которых ему удалось поймать в свои сети, в основном сирот, подкидышей и детей бедняков из восточных общин, принятых в школу «Лемель», он начал приучать к выполнению некоторых практических заповедей. Все дети от мала до велика носили цицит, и кипы венчали их головы. Нередко можно было видеть, как все воспитанники школы «Лемель» во главе со своими наставниками выходили при свете луны на площадь перед училищем, и произносили благословение на луну. Игра, скрывавшая истинные деяния школы, удавалась на славу.
Но благочестивые иудеи Иерусалима не прельстились всем этим. Грозный бойкот великих мудрецов Иерусалима против светских училищ глубоко вошёл в плоть и кровь каждого верующего еврея. Ни одна душа из стана благочестивых не попалась в плен. Евреи Иерусалима сторонились училища, словно огня.
Рабби Йоэль Эрентрой, уроженец Сердгеля в Словакии и ученик рабби Йехуды Асада, взошёл в Иерусалим будучи юношей. Его дом находился совсем рядом со школой «Лемель». У рабби Йоэля были три дочери, и все они вышли замуж за крупных знатоков Торы в Иерусалиме, для коих изучение священного учения было истинным призванием и единственным занятием. В старости у рабби Йоэля был такой обычай: когда дочери приходили навестить его, он усердно изучал с ними грамоту о хереме против светских школ. Он переводил её дословно на разговорный идиш. От того, что читал он эти слова с воодушевлением и громким голосом, дочери его знали грамоту о хереме наизусть.
Так поступал рабби Йоэль долгие годы, вплоть до своей кончины на исходе Первой мировой войны, летом 5675 (1915) года. Он оставил своим потомкам небольшое завещание, в котором написал: «Прошу начертать на моём надгробии лишь одну строку: ”Всю свою жизнь изо всех сил противостоял сионизму”».
Не все знакомые рабби Йоэля ведали эту тайну — откуда он почерпнул такое мировоззрение. Лишь немногие из тех, кто часто посещал рабби Йоэля, чтобы послушать его повествования о великих наставниках его юности, ведали о том, что повлияло на его взгляды. То была единственная слеза, некогда скатившаяся из чистейших очей — слеза великого мудреца рабби Йеошуа Лейба Дискина из Бриска. Именно она глубоко потрясла сердце и душу рабби Йоэля и оставалась с ним до самого последнего его дня.
Было это, когда рав Дискин созвал вместе всех великих мудрецов Иерусалима и возвестил им о строжайшем запрете входить в то здание, которое воздвиг Михаэль Пинес в квартале «Эвен Исраэль», чтобы направлять души детей Израиля на стезю светского образования. На том самом собрании святой рав из Бриска уронил ту единственную слезу из-за скорби Шхины и из-за опасности, нависшей над чистым религиозным образованием в Иерусалиме. Эта кровавая слеза, излившаяся из чистого ока рава из Бриска на глазах у всех присутствующих, оставила неизгладимый след в сердце каждого, кто её видел. Многие годы не иссякала влага этой слезы. Да и поныне она трепещет в сердце каждого верного еврея. Поэтому неудивительно, что и у нашего рабби Йоэля, бывшего среди приглашённых на то собрание, всю жизнь кипит в сердце слеза рава из Бриска. Все свои годы он трепетал пред строгостью и святостью того бойкота. Поэтому передавал он своим детям и внукам грамоту о хереме, чья сила не ослабеет до пришествия Машиаха.
Весь год рабби Йоэль и его домочадцы не общались со своими соседями — людьми, связанными со школой, которая находилась рядом с его домом. Всякий раз, выходя из дома или входя в него, он шел окольным путём, строго остерегаясь проходить мимо входа в школу, дабы исполнить наказ мудрецов, которые запретили даже подходить к двери дома вероотступничества. И разве может быть более страшное вероотступничество, чем обучать детей народа Израиля отрицанию веры?
Но в один прекрасный день между этим почтенным старцем и его нечестивыми соседями возник острый конфликт. Только чудом удалось избежать кровопролития. Раби Йоэль был готов идти на самопожертвование в самом прямом смысле слова.
Было это в праздник Суккот. Ученики и преподаватели школы, которые, как уже было сказано, соблюдали некоторые своего рода заповеди, например, такие, как: кушать оладьи в Хануку, фрикадельки — в праздник Песах, переодевание, празднества и веселие в Пурим, цветы и травы в праздник Шавуот. Они также строили сукку и украшали её. В тот год они построили сукку в три раза больше обычного, чтобы устроить в ней приём для заграничных гостей. Сукка была построена такая длинная, что она прилегала вплотную к сукке рабби Йоэля Эрентроя. Получилось, что его сукку, и сукку, принадлежащую школе, разделяла лишь тонкая дощатая перегородка, принадлежавшая рабби Йоэлю. Надо сказать, что школа не попросила у рабби Йоэля разрешения ею пользоваться.
И тут терпение рабби Йоэля иссякло.
Рабби Йоэль приступил к строительству сукки на исходе Йом-Киппура и завершил его на следующий день. Администрация школы, с другой стороны, принялась за строительство сукки лишь в самый канун праздника Суккот. Все воспитанники школы участвовали в её сооружении. И вот, к вечеру, незадолго до наступления праздника, когда пожилой рабби Йоэль вышел из дома и направился в микве, чтобы окунуться в честь праздника, он был поражён открывшимся его взору зрелищем. Он увидел, что ученики школы удлинили свою сукку так, что она дошла до его собственной сукки. Причем сделано это было таким образом, что поставленная им стенка служит также стенкой для сукки школы. То есть, эти две сукки будут соединены воедино. Рабби Йоэль ужаснулся от мысли, что такое соседство может означать нарушение бойкота. Но даже если и нет, всё равно в этом несомненно заключается осквернение Имени Всевышнего!
Рабби Йоель был расстроен до глубины души, но из-за позднего часа продолжил поход в микве в полной растерянности. На полпути он встретил своего друга — мудреца и праведника рабби Зераха Бравермана. Рабби Йоэль обрадовался встрече и поведал ему о своём горе: ему придется праздновать Суккот в обществе учителей и детей, на которых был наложен страшный херем.
«Не дай этому свершиться!» — таков был ответ рабби Зераха, бывшего одним из лидеров тех, кто боролся за традиционное образование в Иерусалиме. Он также добавил: «А если не сможешь им воспрепятствовать, то должен бежать оттуда». «Во всяком случае, ты обязан по закону хотя бы протестовать против этого», — заключил рабби Зерах.
Рабби Йоэль сходил в микве и поспешил домой. Приблизившись к своей квартире, он увидел, что за это время уже установили половину сукки школы, прилегавшей вплотную к его сукке. Юноши и девушки вперемешку складывали крышу из ветвей. Рабби Йоэль был глубоко возмущен нарушением Торы и традиции Святого Города. Скорбный вопль вырвался из его сердца: «Здесь В Иерусалиме?! Здесь, в Иерусалиме?!» Услышав громогласный крик этого старца, начали собираться прохожие.
Увидев, как он стоит и кричит, один из преподавателей школы дал детям знак, чтобы они бросились на старца и заставили его умолкнуть. Ученики послушно исполнили приказ: в мгновение ока окружили его, как пчелиный рой, повалили на землю и избили до крови, а затем, как ни в чем не бывало, вернулись к работе над суккой.
Соседи, устремившимися к нему на помощь поспешно доставили израненного и истерзанного рабби Йоэля в больницу. Он же продолжал шептать из последних сил: «Это Иерусалим?! Ой, ой! Это Иерусалим…»
Зашло солнце. Засияли звёзды. Иерусалимские евреи собрались в синагогах и приготовились к вечерней молитве праздничного дня. Лишь в синагоге квартала «Батей Махасе» община долгое время чего-то ожидала. Раввин этой синагоги, великий мудрец рабби Йосеф Хаим Зонненфельд, тот самый, кому суждено было стать впоследствии главным раввином Иерусалима, воспользовался перерывом между молитвами минха и маарив и отправился в сопровождении рабби Яакова Блюменталя в больницу, чтобы навестить рабби Йоэля Эрентроя. Они хотели поддержать и ободрить рабби Йоэля, который пострадал из-за ревностной заботы о святом деле традиционного образования в Иерусалиме.
Разнеслась весть, что мудрецы Иерусалима спешат навестить рабби Йоэля по повелению мудреца из Бриска, рабби Йеошуа Лейба Дискина.
В результате, в полупраздничные дни великое множество благочестивых и мудрых мужей Иерусалима пришли навестить рабби Йоэля, который всё ещё был прикован к постели. Среди них явился также почтенный раввин преклонных лет, проповедник из Вилкомира. Рабби Йоэль встретил его с глубоким волнением и просил прощения за причинённое беспокойство. Когда его взволнованность несколько утихла, он спросил: «Почтенный проповедник, скажите мне пожалуйста, исполнил ли я свой долг протеста?» Престарелый раввин ответил с глубоким вздохом: «Кто знает, исполнили ли мы, что были обязаны сделать, кто знает, не потребуют ли от нас ещё большего?»
Очевидцы также повествовали, что с того времени, как рабби Йоэля избили за то, что он защищал славу Небес, всякий раз, когда он приходил к раву из Бриска, тот сам приносил ему стул. Этот знак уважения раввин оказывал людям исключительно редко.
Между прочим: спустя многие годы после нападения воспитанников школы на рабби Йоэля этот случай опять вспомнили. Это было в 5684 (1924) году, когда в Иерусалиме атеисты убили святого подвижника из числа ортодоксов — рабби Исраэля Яакова Де-Хаана. Один из ораторов поведал в надгробной речи, что тот самый воспитанник училища «Лемель», который вместе со своими товарищами был приучен к ненависти против ортодоксального иудаизма, и чья рука ещё в детстве занесена была над престарелым рабби Йоэлем Эрентроем, нажал на курок пистолета. Пуля, выпущенная этой рукой, пронзила чистое сердце рабби Исраэля Яакова, когда тот возвращался с вечерней молитвы.
Ещё о рабби Йоэле
Как было сказано выше, рав из Бриска собственноручно приносил рабби Йоэлю стул. Но всякий, кто был хорошо знаком с рабби Йоэлем, знал, что он отнюдь не искал трона власти. Если бы рабби Йоэль Эрентрой жаждал высокого положения и почестей, не жили бы он и его семья в столь ужасающей нищете.
Однажды великий автор книги «Шевет-Софер», раввин Прессбурга, занимавший также пост председателя благотворительной организации «Колель шомрей а-хомот», предложил правлению иерусалимского отделения назначить рабби Йоэля казначеем, а также тем, кто следил бы за соблюдением духовных установлений организации и справедливого распределения средств. Эта почётная должность могла бы избавить рабби Йоэля и его домочадцев от тяжелой нужды. Однако рабби Йоэль избегал подобной работы, как и любой другой должности, именуемой постом или званием.
В письме, которое рабби Йоэль тогда поспешно отправил тому раввину, он сердечно извинялся за свой отказ и, среди прочего, писал:
«Да простит мне наш учитель и наставник, да продлятся дни его, что я не могу на сей раз склониться пред святой волей его и возложить на плечи свои это почётное поручение. Ибо страшусь я весьма за душу свою и дух свой — приблизиться к кассе благотворительности и простереть к ней руку, а особенно вести учёт расходов и доходов, излишков и недостач, и тем более страшусь я быть распределителем благотворительности и выносить приговоры, определяющие судьбы людские, указывая, кому увеличить долю, а кому нет. Дабы не ошибиться мне, Б-же упаси, хотя бы в единой копейке из денег общественных и не согрешить пред Б-гом Израиля на все дни мои, прошу: да освободит меня господин мой от сих священнических одеяний, что чрезмерно длинны для меня. Благодарю заранее».
Но рабби Йоэль не довольствуется одним лишь письмом. Он тотчас же идёт к Стене Плача и возносит пламенную молитву ко Всевышнему, чтобы Тот вложил в сердце раввина Прессбурга не настаивать слишком твёрдо на этом предложении и чтобы тот отказался от своего решения.
Всё это стало известно раввину Прессбурга и он отступил от этой инициативы. И так «избежал» рабби Йоэль общественной должности, которая сулила ему хорошую зарплату, и прожил в своей каморке в тесноте и нужде до последнего дня.
Весьма примечательную историю рассказывают старцы Иерусалима о молитве рабби Йоэля у Стены Плача. В то же самое время — в тот час, когда рабби Йоэль стоял в правом углу Стены и возносил молитву, чтобы его избавили от бремени должности, на некотором расстоянии от него, в левом углу Стены, стоял благочестивый раввин Берил Шапира. Он также молился с пламенной преданностью своему Создателю. Но молитва его была совершенно противоположна молитве рабби Йоэля. Вот о чем молился рабби Берил. Мудрец раби Шнеур-Залман из Люблина, автор книги «Торат-хесед», ищет помощника. Рабби Берил счёл бы за великую честь послужить этому праведному мудрецу. Потому он проливает слёзы и взывает, чтобы Всевышний помог ему обрести милость и благоволение в очах рабби из Люблина, и чтобы тот принял его на эту должность.
Молитва рабби Бериля также была услышана, и рабби из Люблина благосклонно согласился принять его к себе на службу. Рабби Берил помогал этому праведнику до его последнего дня.
Продолжение следует. Перевод: р.Б.Набутовский
